Светлый поэтический образ прошлого века

Хасану Туфану, ровеснику уходящего века, прошедшему все тяготы жизни простого человека, поэту-гражданину, посвящается эта литературная страничка.

 Нравственной, духовной доминантой в поэзии назвал поэта его современник Ильдар Сибгатуллин. Яркая звезда на поэтическом небо­склоне, выдающийся татарский поэт, лауреат Государственной премии TACCР им. Г. Тукая, Хасан Туфан был очень тихим, даже застенчивым человеком, но носил самую бурную, мощную, громкую фамилию Туфан, что в переводе означает буря, ураган, тайфун, всемирный потоп.

        Этот псевдоним Хасан Туфан выбрал себе, став уже поэтом, а долгие годы вынужден был носить странную для татар фамилию Гульзизин, по имени своей матери. Сам поэт рассказывал об этом так: «Наш род происходил из беглых крестьян, впоследствии крещеных и считавшихся христианами. Однако в церковь они венчаться не ходили, детей не крестили, поэтому дети их считались «незаконнорожденными» и были лишены гражданских прав. Фамилии «родившимся от блуда» давались по именам матери...» Читать он научился рано у муллы в сельском медресе. Работал старателем на медных копях, токарем на ме­таллургическом заводе, был какое-то время студентом Казанского пединститута, учи­тельствовал, с котомкой на плечах более двух лет путешествовал по России, Средней Азии и Закавказью, за что и получил от своих земляков прозвище «брамат».

         Романтическое бунтарство раннего Маяковского оказало вначале на поэта очень сильное влияние, и его бурно - романтическая поэзия 20-х годов соответствовала выбранному им псевдониму. Затем он возвратился в русло классической поэзии. «Тукай и Пушкин вновь вернулись на борт моего поэтического корабля», - писал он в своей автобиографии.

       В этом году имя Хасана Туфана почти не сходило со страниц газет и журналов и было на слуху почти у каждого жителя нашей республики.

       Огромная заслуга в популяризации его творчества принадлежит Кларе Булатовой, с которой он переписывался почти четверть века, и посвящал ей свои стихи.

       Ему не удалось застать в живых свою жену Луизу, когда он возвратился на ро­дину после сталинско-бериевских лагерей, где его использовали на самых тяжелых и вредных для здоровья работах. Но он сумел все-таки выжить, благо­даря поддержке своей жены, которая сдавала свою кровь, чтобы от­править ему посылки с продуктами, а сама ходила полуголодная и падала в обмороки. В эти лагеря поэт попал по доносу, как многие безвинно пострадавшие в годы репрессий. Попал потому, что всегда гово­рил, и писал то, что думает, не кривя душой. От таких правдолюбцев во все времена и при всяком общественном строе стараются избавляться. Но, несмотря ни на что, этот буранноволосый и рано поседевший поэт, с человеческим достоинством перенесший все ужасы лагерей, поражал своих знакомых вежливостью, интеллигентностью и хорошими манерами. Таким его знала и наша землячка Клара Булатова.

Подготовила альметьевский журналист Гюзял ИБРАГИМОВА

НЕ Я

Нет, не я, а тропинки в саду

На заре, на закате, впотьмах

Ждут прихода живой красоты

В летних легких цветных башмачках.

И, дыханье своё затаив,

На забрызганный солнцем балкон

Всё глядел терпеливо не я,

А сияющий юностью клён.

Целый день по звонку твоему

Телефон, а не я тосковал;

И не я, а часы мои ждут

Долгожданного: «Ты меня звал?»

Здесь Хафиз и Есенин одни

Говорят о тебе в тишине:

То они, а не я, то они

Называют тебя «Шаганэ».

Почему тебя каждая вещь

В этом доме сумбурном моём

Вдруг признала хозяйкой?

Но тут

Я, ей богу, совсем ни при чем!

Эти строки не я написал –

Прошептала их ты, Шаганэ...

Не приданое ль это твоё

Нашей речи и нашей стране?

Нет, не я, а людские сердца

На заре, на закате, впотьмах

Ждут явления песни живой

В тех татарских цветных башмачках...

1959 г.

 

ПРОЙДИ, СКЛОНИВ ГОЛОВУ

Меня поэтом мать не родила,

Мой стих - итог пережитого:

Всех предков горести, надежды и дела

В душе моей живут и просят слова.

Рабами были прадеды и деды,

Но я за гордость в горе их люблю.

Иного - хан,

Иного - бай,

Иных - нужды и беды

Вгоняли в смертную петлю.

Когда бы стали в ряд те, кто века

За волю шли на смерть, не размышляя,

Он растянулся бы в длину материка

От Лиссабона до Шанхая!

Сошли в могилу деды, завещав

Надежду, что сведем мы с прошлым счеты,

Избавимся от рабства и расправ,

От виселиц и всяческого гнета.

 

НЕ БУДЬ ПОЛОВИНЧАТЫМ

 

Отец наставлял меня в долгий путь:

- Скоро я этот мир покину.

Сын мой, всегда человеком будь,

А не так - середка наполовину.

Жизнь прижала меня понемногу:

Спина согнулась, мослы искривились.

Я - старый медведь, размышляющий у берлоги,

Из которой уже не вылезть.

Если уряднику не отомстишь, сынок,

Благословенья лишу, так и знай!

Ладно, прощай

-Жаль, подарка собрать не смог...

Не увидимся - вспоминай!

Опираясь на палку,

Сгорбив широкое тело,

Он остался...

А я устремился в мир,

Дорога в неведомое летела,

Раскинулись даль и ширь...

Старику посчастливилось:

Бури безмерной

Довелось увидать торжество ему.

А как рухнули троны -

Тогда он, наверно,

Благословил нас. По-своему.

СПУТНИКИ

Все материальное гибнет, подобно тому, как погибли булгарские города. Но народные стихи - то, что мы считаем бесценным духовным наследством, - и стрелы не пронзили, и залпы орудий не разрушили.

Г. Тукай

 

Ты помнишь, как в пути настиг нас вечер,

В огне заката руки грели мы,

Как путники пустынь.

Осенний ветер

Нас пробирал.

Теснясь, сидели мы -

Врасплох застало наступленье тьмы.

Все больше места звездам уступала

Классического неба синева.

За горизонтом солнце утопало,

И лик земли, светившийся сперва,

Другая омрачила синева.

Нет, не на осень темно-золотую,

Не на лиловый сумрак тишины

Глаза глядят.

Но испытуя

Грядущее, они ему верны

И к одному ему обращены.

И вот, ему вопрос,

Смущаясь втайне,

Я задаю в вечерний этот час:

- Там, в новом веке, изредка, случайно

Найдутся ли читатели у нас?

-Так я спросил в вечерний этот час.

И кто-то, схож с Алыпом-исполином,

Встает, вобрав зари вечерней свет,

И чертит знаки в воздухе пустынном,

Как голос тех, кому и счета нет,

И это был грядущего ответ:

«В душе мой спрятан клад: его и ярый

Огонь неймет, и мина не взорвет;

Не я ль, прошедший всех веков пожары,

И все ударь! вынесший народ,

В чьем сердце песни скрылись от невзгод?!»

Ты помнишь, как мы, всматриваясь в дали

За горизонтом, гаснущим вдали,

В огне заката душу согревали,

Как путники, кого на край земли

Дороги бесконечные вели...

Переводы с татарского Р. Морана

Хостинг от uCoz